Неточные совпадения
—
Ваше сиятельство! да кто ж из нас, как следует, хорош? Все чиновники нашего города — люди, имеют достоинства и многие очень знающие в деле, а от
греха всяк близок.
Вы сами,
ваши псы и
ваши пастухи,
Вы все мне зла хотите,
И если можете, то мне всегда вредите:
Но я с тобой за их разведаюсь
грехи».
Старалися они доводами, в природе и сердцем нашем почерпнутыми, доказать вам жестокость
вашу, неправду и
грех.
Ну уж мне, старухе, давно бы пора сложить старые кости на покой; а то вот до чего довелось дожить: старого барина —
вашего дедушку, вечная память, князя Николая Михайловича, двух братьев, сестру Аннушку, всех схоронила, и все моложе меня были, мой батюшка, а вот теперь, видно, за
грехи мои, и ее пришлось пережить.
Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем
грехе, говоря: «воля
ваша».
И да не смущает вас
грех людей в
вашем делании, не бойтесь, что затрет он дело
ваше и не даст ему совершиться, не говорите: «Силен
грех, сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и не даст совершиться благому деланию».
— Это я тогда по единому к вам дружеству и по сердечной моей преданности, предчувствуя в доме беду-с, вас жалеючи. Только себя больше
вашего сожалел-с. Потому и говорил: уезжайте от
греха, чтобы вы поняли, что дома худо будет, и остались бы родителя защитить.
— Был
грех,
ваше превосходительство, — говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову.
— Ну, им и отдайте
ваше седло! Сюда не заносите этих затей: пока жива, не позволю. Этак, пожалуй, и до
греха недолго: курить станет.
— Вы всей Москве должны!.. В
ваших книгах обо всей Москве написали и ни слова не сказали о банях. А ведь Москва без бань — не Москва! А вы Москву знаете, и
грех вам не написать о нас, старых москвичах. Вот мы и просим вас не забыть бань.
Вы встретились с людьми, которых не привыкли встречать прежде, и не
грех вам было обмануться в них, судя по прежним
вашим опытам.
Но хорошо, что все это так кончилось и что
ваши грехи совершены только
вашим воображением.
— Верно
ваше слово, Марфа Михайловна, — сказал Патап Максимыч и, обратясь к Сергею Андреичу, примолвил: — Ну их к бесам, старцев шатунов да скитских матерей. Зачни про них говорить, как раз на
грех наскочишь. Ей-Богу.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты,
ваше степенство, с самого начала так не сказал? А то и нас на
грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
— Это ты из гранографа [Хронограф.], — усмехнулась Манефа… — Про Гришку Расстригу в гранографе так писано… А ведь, подумать хорошенько, и
ваш Степка, хоть не Гришкиной стезей, а в его же пределы идет — к сатане на колени — рядом с Иудой предателем… Соблазны по христианству разносить!.. Шатость по людям пускать!.. Есть ли таким
грехам отпущенье?..
Ваши матери нанести небыль на девушку в
грех не поставят…
— Одно то возьми, что, когда
грех венцом покроешь, тебе на калачи от тестя хоть и достанется, да все же не столько, как если узнает он про
ваши лесные гулянки…
Успеешь,
ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от
греха…“ Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать-царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника…
— А почему же мне не узнать? Слышу, что вы голоса не подаете, ну я и вернулся на
ваш след… Эх, паны-ыч! — прибавил он с укоризненной досадой. — Не следовает вам такими делами заниматься…
Грех!..
— Дмитрий Петрович, — говорила ему Полинька, — советовать в таких делах мудрено, но я не считаю
грехом сказать вам, что вы непременно должны уехать отсюда. Это смешно: Лиза Бахарева присоветовала вам бежать из одного города, а я теперь советую бежать из другого, но уж делать нечего: при
вашем несчастном характере и неуменье себя поставить вы должны отсюда бежать. Оставьте ее в покое, оставьте ей ребенка…
— Я! про тех, кого вы не знаете, вы можете заключать что угодно; но меня — не
грех ли вам подозревать в такой гнусности? Кто же я в
ваших глазах?
— Вот еще выдумал! — накинулась на него Аграфена, — что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много
вашего брата, всякому стану вешаться на шею: не таковская! С тобой только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за
грехи мои связаться, да и то каюсь… а то выдумал!
— Но, кроме того,
ваше преосвященство, как я вот слышал (это Крапчик начал говорить тихо), слышал, что после радений между хлыстами начинается этот, так называемый, их ужасный свальный
грех!
У Марфина вертелось на языке сказать: «Не хитрите, граф, вы знаете хорошо, каковы бы должны быть результаты
вашей ревизии; но вы опутаны
грехом; вы, к стыду
вашему, сблизились с племянницей губернатора, и вам уже нельзя быть между им и губернией судьей беспристрастным и справедливым!..»
— Поэтому вы полагаете, что мое дело с Тулузовым тоже семейное? — спросил он явно гневным голосом. — И как вам не
грех сравнивать Валерьяна с каким-то выходцем! Вместо того, чтобы оплакивать
вашу ошибку,
ваше падение, вы хотите закидать грязью хотя и безрассудного, но честного человека!..
— Это я их, должно быть, в те поры простудил, как в первый холерный год рекрутов в губернию сдавать ездил, — рассказывал он. — Схватили их тогда наускори, сейчас же в кандалы нарядили — и айда в дорогу! Я было за сапожишками домой побежал, а маменька
ваша, царство небесное, увидела в окошко да и поманила: это, мол, что еще за щеголь выискался — и в валенках будешь хорош! Ан тут, как на
грех, оттепель да слякоть пошла — ну, и схватил, должно полагать.
И решила я тогда, что дождусь я приезда
вашего, свой
грех прошлый с ним вам, как на духу, выложу, возьму Мишутку, да и попрощаюсь с его сиятельством, не показав ему горя моего тайного…
— Дайте мне,
ваше сиятельство, с мыслями собраться… Как и речь свою начать, не придумаю… К приезду-то
вашему да к беседе этой я уже с полгода, как к исповеди готовилась, даже слегла в постель, истомившися, думала перед вами во всех моих прежних
грехах покаяться, да и в сторону… а тут ноне еще
грех прибавился, так и не соображу…
— Это на
вашей душе
грех! — прибавила Фатеева.
— Мой
грех,
ваше благородие, до меня дошел; только то, что помилуйте! — проговорил он.
— Не вам кланяюсь, а
вашему женскому страданию, — шептал он умиленно. — Чужие
грехи на себе несете…
— И скажу… всем скажу!.. не спасенье у вас, а пагуба… А Кирилла не трогайте… он, может, побольше нас всех о
грехах своих сокрушается, да и о
ваших тоже. Слабый он человек, а душа в ем живая…
— Кто же без
греха, тетушка? Эта слабость в нем есть, конечно. Сергей Петрович воспитания, конечно, не получил, по-французски не говорит; но он, воля
ваша, приятный человек.
— Получил, между прочим, и я; да, кажется, только
грех один. Помилуйте! плешь какую-то отвалили! Ни реки, ни лесу — ничего! «Чернозём», говорят. Да черта ли мне в
вашем «чернозёме», коли цена ему — грош! А коллеге моему Ивану Семенычу — оба ведь под одной державой, кажется, служим — тому такое же количество леса, на подбор дерево к дереву, отвели! да при реке, да в семи верстах от пристани! Нет, батенька, не доросли мы! Ой-ой, как еще не доросли! Оттого у нас подобные дела и могут проходить даром!
— Оно конечно-с, Демьян Иваныч, — отвечает Порфирий Петрович, — оно конечно, змея-с, да вы извольте милостиво рассудить — ведь и грехи-то
ваши не малые.
Уж два часа; на улицах заметно менее движения, но, около ворот везде собираются группы купчих и мещанок, уже пообедавших и вышедших на вольный воздух в праздничных нарядах. Песен не слыхать, потому что в такой большой праздник петь
грех; видно, что все что ни есть перед
вашими глазами предается не столько веселию, сколько отдохновению и какой-то счастливой беззаботности.
Не только я, но и Бог простит вас за
ваш грех прошлого.
— Ничего, барышня, ничего, голубушка, от лишнего поклона меня не убудет… За все уже сразу прощенья прошу, и за себя, за
грех мой, и за жениха
вашего, что огорчил я вас, его заподозрив в бесчестном поступке… Так простите Христа ради…
— Не обо мне теперь речь,
ваше сиятельство, мой конец близехонек, я скоро предстану на суд Вечного Судьи, со всем моим окаянством… Покарал меня Господь по делам и заслугам… Так пришел я теперь сперва на суд к
вашему сиятельству, судите меня, простите меня и отпустите мне
грех мой незамолимый…
— Говорила она, что не сможет покаяться
вашему сиятельству, и впрямь не смогла… Придется мне за нее поведать ее
грех незамолимый против вас, княгинюшка.
— Простите меня,
ваше сиятельство, простите окаянную, всю остатнюю жизнь буду замаливать
грех свой перед Господом, только коли вы не простите, не простит и Он, милосердный.
И, начиная с Каина вплоть до самого глубоко подлого человека наших дней, все, избравшие путь зла, слышат в глубине души голос осуждения, укора, голос, не дающий им покоя, который вечно твердит им: зачем вы свернули с истинного пути? Вы могли, вы можете сделать усилие. Вы — деятели свободные, и в
вашей власти было и есть коснеть в
грехах или освобождаться от них.
— Шампанского-то?.. — проговорил старик. —
Грех бы, сударь, разве для
вашей радости и говенье нарушить?
«Откройте все
ваши прегрешения без стыда, утайки и оправдания, и душа
ваша очистится пред богом, а ежели утаите что-нибудь, большой
грех будете иметь», — ко мне возвратилось чувство благоговейного трепета, которое я испытывал утром при мысли о предстоящем таинстве.
— Только богу известно, кто боле мутит источники духа свята, может, это —
ваш грех, книжные, бумажные люди, а я не книжный, не бумажный, я — простой, живой человек…
— Нехорошо,
ваше сиятельство… Нехорошо! — продолжал Калинин разговор, прерванный моим приходом. — Нам, маленьким людям, не
грех, а вы человек знатный, богатый, блестящий… Вам
грех манкировать.
— Собственно говоря, я не подавал никакой мысли, но только осмелился сделать его сиятельству упрек. Как это, говорю, вы,
ваше сиятельство, такой молодой… образованный, блестящий, можете жить в такой замкнутости? Разве, говорю, это не
грех? Вы никуда не выезжаете, сами никого не принимаете, нигде вас не видно… как старик какой-нибудь или отшельник… Что стоит, говорю, вам устроивать у себя собрания… журфиксы, так сказать?
— А вы знаете, Александр Семенович, — сказала Дуня, улыбаясь, — мужики в Концовке говорили, что вы антихрист. Говорят, что
ваши яйца дьявольские.
Грех машиной выводить. Убить вас хотели.
— Еще как соскучился,
ваше благородие… Служить ничего,
грех жаловаться, никто не забиждает, а при вас, что и говорить… Но только все-таки… Главная причина: бабу свою жаль! — прибавил Ворсунька.
— Что ты — и все вы — говорите человеку? Человек, — говорите вы, — ты плох, ты всесторонне скверен, ты погряз во
грехах и скотоподобен. Он верит вам, ибо вы не только речами, но и поступками свидетельствуете
ваше отрицание доброго начала в человеке, вы отовсюду внушаете ему безнадёжность, убеждая его в неодолимой силе зла, вы в корне подрываете его веру в себя, в творящее начало воли его, и, обескрылив человека, вы, догматики, повергаете его ещё глубже в грязь.